Российская императрица Екатерина II действовала оперативно. Повстанцы только освободили Вильню от оккупации, а уже 19 и 22 апреля 1794 года она подписала два указа на имя менского генерал-губернатора Тимофея Тутолмина и командующего российскими оккупационными войсками на беларуских землях Николая Репнина.

Официальный Петербург слабо представлял себе реальное положение дел на недавно захваченных беларуских землях. В России очень опасались, что восстание перерастёт во всенародное выступление и начнёт охватывать новые территории. Поэтому Екатерина своими указами требовала от наместников «изыскивать любые средства» для сокращения числа повстанцев, жестоко карать «закоренелых преступников», но одновременно щедро вознаграждать тех, кто оставался верен российской власти.

Одним из главных инструментов этой политики должно было стать имущество. Указы предписывали немедленно передавать под российское управление земельные владения всех, кто участвовал в восстании или даже лишь подозревался в поддержке инсургентов. В официальных документах это называлось секвестром - временной конфискацией имущества и передачей его под контроль государственных органов. Иными словами, своеобразным арестом имущества, если пользоваться современным процессуальным языком. Конфискация считалась временной, однако на практике многие беларуские имения своих хозяев уже никогда не увидели.

Беларусь подпадала под особый режим. Российским войскам предписывалось занимать имения повстанцев сразу же, по мере оккупации территории. Забирать предписывалось всё у каждого, кто, как говорилось в указе, «...изобличится явно либо в заговоре доказан будет...».

Об этом красноречиво свидетельствуют инструкции российского генерала Репнина российскому генералу Отто Дерфельдену. Там буквально по пунктам расписано, что делать с имениями новогрудского воеводы и представителя Высшей Рады Великого Княжества Литовского Юзефа Неселовского и одного из Тизенгаузов.

Зерно забрать и передать на снабжение войска, найденные деньги — направить на закупку провианта и фуража, скот и овец — на продовольствие солдат, сено — полковым лошадям, а отобранных лошадей - продать в Несвиже.

Шляхетские имения на беларуских землях превращались в склады, хозяйственные дворы и финансовую базу оккупационной армии.

Во «временное» российское управление переходили мануфактуры, мельницы, городские дома и другие хозяйственные объекты. Ещё в апреле 1794 года Совет при российском императорском дворе постановил направлять доходы с отобранных имений на компенсацию военных расходов.

Иными словами, беларуская шляхта должна была не только смириться с оккупацией беларуской земли, но и содержать войско, которое эту землю оккупировало.

Особенностью было и то, что имущество изымали не чиновники гражданской администрации, а военные подразделения. В значительной степени для россиян это было вынужденным решением: на только что оккупированных беларуских землях российская администрация ещё не успела закрепиться. Императорские указы позволяли генералу Репнину делать с имуществом повстанцев «всё то, что казне полезным будет», и каждое «полезное» имение сразу переходило под контроль армии.

Как признавал российский руководитель созданной Минской губернии генерал-губернатор Тимофей Тутолмин:

Без введения военных команд секвестр имений будет лишь пустой декларацией.

Участие войск очень часто заканчивалось полным хозяйственным разорением имений. В военном отношении такое решение дорого обходилось России. Для изъятия имущества приходилось отвлекать воинские части от боевых действий, хотя на фронте их остро не хватало.

Одновременно секвестр становился инструментом устрашения и принуждения. Логика российской администрации была очевидна: угроза потерять землю, дом и доходы должна была заставить белорусов отказаться от поддержки восстания и протестов.

Об этом красноречиво свидетельствуют воззвания российского командования. Вступая на территорию Великого Княжества Литовского, генерал Николай Репнин предупреждал местное население, что за невыполнение поставок для российской армии будет «описывать имущество и забирать всё».

Другой российский генерал, Богдан Кнорринг, приказывал распространять листовки с требованием к повстанцам вернуться домой, угрожая в противном случае не только военной силой, но и конфискацией имущества.

Читайте: Подпольный город, который готовил новую Речь Посполитую

Сам Кнорринг активно проводил политику конфискаций. Среди прочего он изъял виленское имущество композитора Михала Клеофаса Огинского и имущество подкомория Великого Княжества Литовского Феликса Каменского в Лидском повете. После окончательного подавления восстания российский князь Павел Цицианов уже открыто предупреждал жителей Гродно: любой новый заговор или сопротивление закончатся секвестром всего имущества.

Печально известный ультиматум российского военачальника Цицианова жителям Гродно. Публичный доступ

Под удар попадали даже те, кто не участвовал в восстании. Секвестр накладывали на имения людей, которые во время восстания находились за пределами Беларуси. Достаточно было, чтобы властям стало известно об их пребывании на польских землях Речи Посполитой или чтобы их заподозрили в связях с повстанцами. Так, только на Полотчине под российское управление было передано более 30 тысяч крестьян.

Конфискация стала языком, на котором российский царизм начал разговаривать с беларуским обществом.

Каждое вновь описанное имение должно было убеждать его владельца и всех вокруг: будешь сопротивляться империи - потеряешь всё, что имеешь.

И ещё одна важная роль, которую Петербург отводил конфискации, — Екатерина II этого даже не скрывала. В тех самых апрельских указах 1794 года, в которых она предписывала жестоко карать «закоренелых преступников», императрица одновременно требовала от своих наместников «ободрять и поддерживать благонадёжных», «награждать щедро» и «привязывать их к российскому правлению собственной их выгодой».

Простой и весьма действенный корыстный принцип. У одних отбираем - кому нужно отдаём. Своеобразный передел собственности. Политическая лояльность вознаграждалась подарками. Тем более что российскому государству такая щедрость обходилась почти даром: раздавались либо продавались с аукциона чужие, нероссийские земли.

 Первым шагом к статусу «благонадёжного» была присяга на верность: к восстанию Костюшко не присоединюсь, помогать не буду, о передвижениях российских войск сообщать противнику не буду, своих выдавать буду, верность Её Светлейшему Императорскому Величеству Всероссийскому и повиновение обещаю. И да поможет мне в этом Бог. Публичное достояние

Секвестрированные беларуские имения почти сразу стали рассматриваться в России как своеобразный земельный фонд империи. Пока на беларуских землях ещё продолжалось восстание Касцюшки, в Санкт-Петербурге уже обсуждали, кому достанутся конфискованные владения. И желающих, скажем сразу, было немало.

Фактический руководитель тогдашней внешней политики России, активный апологет уничтожения беларуско-польско-литовской Речи Посполитой Александр Безбородко в одном из писем даже не пытался скрывать своих целей:

«Единственная моя теперь забота — получить (беларуские. — ред.) деревни». Правда, пользоваться ими ему довелось недолго: в 1799 году он умер.

В Петербурге шла настоящая борьба за отобранные беларуские имения. Будущие владельцы упрашивали императрицу, искали лоббистов при дворе, стремились заполучить наиболее богатые владения.

Тот же Александр Безбородко «по-дружески» просил «выбрать ему тысячи 3–4 душ, чтобы они были значительные, а не плохие, не далёкие…».

А российский фельдмаршал Пётр Румянцев-Задунайский выпросил себе Пружанский ключ Брестской экономии. Но этого ему оказалось мало. В переписке с Николаем Репниным он настойчиво добивался, чтобы к его владениям присоединили ещё и часть Беловежской пущи. Там, как он писал, водились необычные для России «дикие коровы». Настойчивость была вознаграждена: вместе с частью брестского леса новый хозяин получил и территорию, где обитали зубры.

Менее чем за два года, с 1794 по 1796-й, процесс передела собственности в Беларуси приобрёл беспрецедентный размах. Только в Минской губернии земельными владениями были награждены 42 российских подданных, получившие более 38 тысяч крестьянских душ. Крупнейшая единовременная «раздача» беларуской земли и крестьян произошла 18 августа 1795 года, когда семьдесят представителей российского истеблишмента разделили между собой около 104 тысяч беларуских крестьян. Это был подарок императрицы за счёт конфискованной беларуской собственности.

В августе 1795 года «по новым четырём губерниям, Брацлавской, Минской, Волынской и Подольской, почти уже ничего не осталось для раздачи».

Вместе со сменой владельцев менялись сама система и принципы власти. Место беларуской, польской и литовской шляхты занимали люди, чьи богатство, карьера и влияние были неразрывно связаны с российским императорским двором.

Империя очень быстро поняла, что отобранное имение можно использовать дважды — его ведь можно не только забрать, но и вернуть. Возвращение секвестрированных владений становилось наградой за лояльность. Одни беларуские землевладельцы доказывали свою «невиновность», другие демонстрировали преданность новой власти, третьи искали поддержки при российском дворе. Уже с конца 1794 года начался процесс возвращения части ранее секвестрированных имений.

Конфискация имущества оказалась одним из самых действенных инструментов имперской политики. Она позволяла не только наказывать политических противников, лишать их экономической независимости, но и вознаграждать своих сторонников и заставлять остальных сделать нужный выбор. Этот механизм оказался чрезвычайно живучим. Он пережил и Екатерину II, и Российскую империю, и Советский Союз.

Редакция

Подпишитесь на Facebook «Карона Вітаўта»!